БЛОГ

Подписаться на RSS

Популярные теги Все теги

С е к р е т

Однажды 

Водой студеной

Зимою лютой

Забыв опасность

Пошел в брод

Маленький

Щупленький

Но очень гордый

Макар Степаныч Дождевиков – Суховеев

И был у него один большой секрет

Который никому и никогда

И только при крайних обстоятельствах

В особом случае 

Можно было доверить

Еще кое-кому

Надежному человеку

Но такого

Макар Степаныч пока не знал и

Поэтому шел молча

Полагаясь только на себя самого

Ледяная вода давала о себе знать

Усталость валила с ног

Солнце пекло в спину 

Но он продолжал идти

Сохраняя секрет

По только одному ему

Известному маршруту

В брод

Когда солнце скрылось за горизонт

И время потеряло  отсчет

Брод внезапно закончился

Силы стихии и Макар Степаныча были не равны…

 

 

Зачем и куда шел

Макар Степаныч Дождевиков – Суховеев

Какой секрет прятал он в своей голове

Теперь никто и никогда  не узнает

Макар Степаныч унес его с собой

Злодей Антон Ремнёв

                        

 

Злодей Антон Ремнёв где-то выучился строить шалаши.

Дело это он любил, уважал и уделял ему всё свободное время. Шалаши он строил преимущественно на кухне и, как правило, ночью, что естественно осложняло жизнь домочадцев.

– Антон, нам надо с тобой серьёзно поговорить, - каждый раз решительно начинал папа, когда шум не давал уснуть.

- Пап, ну последний разок, - сын знал, как правильно скорчить жалобную рожицу и посмотреть прямо в глаза.

Действовало безотказно. Родительское сердце не выдерживало, и папа, уняв праведный гнев, начинал бубнить что-то невнятное и примиряющее.

- Опять тебя в садик с утра не поднимешь… глаза будут красными, - подыскивал нужные слова Ремнёв-старший.

- Ну, пап, ну еще чуточку, завтра же суббота, - крыл козырем Ремнёв-младший.

- «Ну» да «ну», только и слышу от тебя… баранки «гну», - неожиданно шутил папа и довольный удачной шуткой успокаивался.

– Хорошо, но только не долго.

С чувством выполненного долга родитель удалялся восвояси.

 

Повысить голос и потребовать от сына немедленно отправиться в постель Арнольд Карлович не мог. Он очень любил Антона и баловал его по японской системе, хотя в глубине души с нетерпением ждал момента, когда чаду, наконец-то, исполнится шесть.

Это был поздний ребенок, и отец с матерью делали всё, чтобы ему было сытно и радостно и, как говорится, души в нём не чаяли.        

Антон в свою очередь тоже очень любил родителей, и по-своему даже понимал их, но возраст, как говорится, брал своё.

 

Как только хлопала дверь в родительской спальне, по всему дому начинал распространяться звук передвигаемых кресел. Те словно упирались и противились быть частью шалаша и в отместку оставляли досадные царапины на паркете. Паркет был новым, он гордился запахом еще свежего лака и открыто возмущался, когда с ним так бесцеремонно обращались.   Он напрягался, скулил и придавал дополнительные обертоны к общему скрежету. Вслед за креслами ставились в нужное место сначала кухонный стол, а затем и стулья. Антон относился к своей работе с большой ответственностью, поэтому храп в доме быстро прекращался, после чего соседи начинали привычно стучать по батарее.

 

Антон рос не по годам крепким и умным мальчиком. Мало кто во дворе решался не соглашаться с ним. Даже ребята, ходившие в школу, предпочитали обходить его стороной. Особой нелюбовью пользовался он у бабушек. Бабушек Антон не жаловал, и поэтому родителям часто приходилось слышать вслед:

«Злодеем он у вас растёт, тюрьма по нему плачет, изолировать таких надо».

Папа иногда в шутку называл Антона злодеем. Антон не обижался.

 

Ему не нравилось ни на улице, ни в садике, ни у бабушек. Там было скучно, неинтересно и обыкновенно. Другое дело шалаш.

В шалаше Антон чувствовал себя защищено и пребывал в волнительном ожидании.

Ему казалось, что он разведчик и находится на важном задании. Нужно было какое-то время отсидеться в засаде, чтобы потом незаметно вылезти и выполнить поставленную командованием задачу. В засаде о многом приходилось думать: Почему в жизни так всё неправильно? Куда девается день? Где живет радуга? Когда снова будет лето? Что такое молочница?

И Антон думал, думал и думал…

До выполнения поставленной задачи дело не доходило, и Антон бессовестно засыпал.

Ему снилось, как он в одиночку сражается с врагами, скачет на лошади, идет пешком, колдует, использует специальные приемы и, в конечном счете, всех их побеждает.

 

На утро родители в который раз разгребали ковры, стулья, одеяла, вынимали спящего Антона и укладывали в кровать.

Они с пониманием ждали понедельника.

 

 

 

 

 

 

 

Драма Д

Давным-давно, до долгой дореволюционной Долгопрудненской депрессии думал думу дед
Дмитрий Дормидонтович Десятикопеечников.
Донимали детину дурные домыслы деструктивного, дефективного, дегенеративного.
До двусмысленной дичайшей дури додумывался дотошный Дима Десятикопеечников. Достало.
Деликатничал да доделикатничался, деловился да доделовился.
Добровольцем дослужился до дембеля, давай дедовщину дерибанить. Доложили.
Дознались. Добрались. Драли, драли, доделали дело. Дебилом дослуживал Дмитрий Дормидонтович. Дружба – дерьмо, детство – дрянь. Демобилизовался. Деревня. Дом. Дети. Достало. 
Давай девок домогаться. Дайте, девки, дайте добрые. Дали девки.
Доказал, добился, допросился. Достойные девушки. Думал, дадут, доберется до девственниц- довольство достанется. Дудки. 
Да… Дрянь дело. Душа – дым. Драма. 
Драматическое дело. Дернул до Домодедовской дачи. Добрался до дурдома дед Дмитрий. Дивился. Дамочки дееспособные деревянные детали делают.
Доски достругивают. Деньги добывают. Деньги, деньги, деньги, доллары… 
Дамам деньги давай. Докопались до Димы: Дай денег, да дай денег.
Достал Дмитрий Дормидонтович довоенный дробовик да давай дырки для досок дырить.
Довёл дам до драки. Деспот.
Дождались долгого дождя… 
Даже договор дописали, домучили, довершили демоны. Дрогнула душа. Дисквалифицировалась. Димка, Димочка, Димуля… 
Доигрался, договорился, додумался, дофантазировался. Да… 
Дикая драма демагога-диссидента Дмитрия Дормидонтовича Десятикопеечникова досказана.
Довольно, друзья. До двиданья!!!

Перезимуем

 

- Ну, как сегодня? – спросила жена с горечью в голосе.
- Только голубя удалось подстрелить, - буркнул муж. - Ощипи перья и поставь на огонь.
- Ты бы прилег, что ли, Рафаэль, ведь с ног валишься, шестые сутки пошли, как не спишь.
- Некогда мне спать, семью кормить надо. Сейчас только дух переведу и на рыбалку.
- Да что же это, что за жизнь такая, в гроб себя загнать хочешь? Посмотри на себя. Старик стариком, а ведь тебе еще и тридцати нет.
- Перестань причитать, Аурелия. Время сейчас такое, тяжелое. Выстоять нужно, выдюжить. Помоги лучше сапоги снять.
- Ивановы говорят, еще одну квартиру купили... С улучшенной планировкой.
- Совести у людей нет. Как таких только земля носит?
- А брата твоего Сашку в Думу выбрали, теперь большим человеком будет. Ты бы поговорил с ним, Рафаэль... Всё же брат он тебе. Помог бы... Век нам, что ли в нищете то вековать?
- Не брат он мне боле. Коли власти продался. Червей принеси из чулана и удочку подготовь.
- О детях бы подумал. Кому сказать. У нормальных родителей дети в школу ходят.
А наши? Целый день на ветру стекла машинам протирают. Зима на носу, а они в летних сандалиях и майках рванных. Носами шмыгают, кашляют. Лекарства нужны. Поговорил бы с братом…
- Зато настоящими людьми вырастут, к труду приученными. Нечего им по школам зады об парты обтирать. Вон сколько вокруг дармоедов то ученых поразвелось, а страна как была в кризисе, так и осталась. А что болеют не беда это. Организм молодой всё вынесет.
Про брата повторяться не буду. Где у нас садок для рыбы? Вечно в этом доме ничего найти нельзя.
- Продали мы садок твой. Разве не помнишь?
- Помню, помню. Бокорезы тогда найди. По дороге алюминиевых проводов нарежу, в пункт приема снесу.
- А поймают если? Не хватало еще, чтоб тебя в тюрьму посадили. Может, на работу все-таки устроишься? Там всё полегче будет.
- Эх, Аурелия, тёмная ты женщина. Текущего момента не понимаешь. С колен только начали подниматься, а ты на работу… Чтоб вставать в 6 часов? Чтобы унижения от начальников терпеть? А когда по-человечьи то жить? По сердцу, по правде неписанной?
За меня не беспокойся, я с рождения везучий. Сумки припаси. Вернусь с рыбалки на поля совхозные пойду. Кабачки уже созрели. Вечером ужин сварганишь.
- Телефон отключили за неуплату, света нет, воду греем на плите. Скоро из квартиры выселят… Сестра твоя звонила из Канады. Приглашала на Новый год. Может, хоть месяц поживем как люди? А, Рафаэль?
- Некогда нам по заграницам то мотаться. Дома дел невпроворот. Коробка там у меня на антресоли с крючками. Дай-ка сюда.
- Рафаэль, Рафаэль… не вынесу я всего этого. Вокруг живут же люди. Радуются, планы строят, квартиры покупают, машины меняют. Когда же и мы так жить будем?
- Цели у людей мелкие, желанья мелочные. Только и пекутся о своем благосостояние. А какова их миссия в этом мире? Думаешь, задумываются они? Черта с два! Только едят, да гадят. Никакого от них прока. Шире нужно смотреть, глобальнее. Сухарей положи, проголодаюсь, погрызу.
Аурелия пошла к окну и отдернула занавеску. Желтый запоздалый листок в темпе вальса кружился у подоконника. В покрытых льдом лужах отражалось холодное осеннее солнце. Оно заливало светом соседние дома и, играя на окнах последними лучами, навевало необъяснимую печаль. Земля ждала снега.
Вот и еще одно воскресение. Ей вдруг нестерпимо захотелось в кино. Всё равно в какое, лишь бы в кино. Набрать побольше попкорна и на два часа погрузиться в этот мир иллюзий, увлекательных приключений, страстных романов и счастливых хэпиэндов.

Аурелия заплакала. Рафаэль увидел ее вздрагивающие плечи. Давно забытое чувство остро кольнуло в области груди. Удочка неожиданно выпала из рук... Он вспомнил, как они молодые тогда выпускники Московского Энергетического института вступали в новую полную пылких чувств и ослепительного счастья семейную жизнь. Предательская слеза покатилась по щеке. Рафаэль понял, что готов на самый безумный поступок.
Он подошел к ней и приобняв сзади тихо сказал на ухо:
- Не плачь, родная. Как-нибудь перезимуем.